06:08 

Buenos Aires, Versailles

квазар
Едем. Арахис из российского ашана, О. смеется и давится одновременно, автобусы вихляют по Санта Фе, мы путаемся между ними и чего-то веселимся.
Люблю улицу Санта Фе. Не смушает ни ее суетливость, ни ее скорость. ни ее непокойность.

Привычка "запоминать" дни в памяти дневника утеряна. Но сегодняшний, пожалуй, пусть.
Я не то чтобы, но вообще не знаю, где, что и как. Кажется, и впрямь живу в обратную сторону: с каждым годом все неряшливее, все непосредственнее, все ближе к первоисточнику.

Вчера пришел отказ в квартире. Вчера же методично обходила инмовильярии, везде спрашивая одно и то же. Просто иду туда, где хотелось бы жить (главное - большое зеленое пятно, имитирующее Воробьевы горы-Парк Горького-Лужники-Нескучный сад - рядом, хочу возобновить бег) и обхожу все агентства.
Сегодня привела в это "логово" О. Мгновенно качает головой отрицательно. Меня уже не колотит, а знобит самоотсутствием. Непонятно, как быть, а главное, где, зачем и вообще. Смотрю побитой собакой. "Нет, нет. Здесь Вы жить не можете. Отсутствуют основные условия! - Основные условия у меня вот здесь! - стучу пальцем по голове. - Въезжать в квартиру без кровати-холодильника-кухни и даже унитаза мне не ново. Варить яйца и макароны в чайнике и мыться в озере - тоже. Более того, мне уже давно кажется, что так и должно быть. Главное - чтобы здесь никого больше не было!"
Представили меня как писательницу, ищущую уединений и вдохновений.))) Доходы продемонстрировать не могу. Их показали мои "ангелы-хранители".

С утра еду на вокзал (опять со всем скарбом, опять в куче одежек и с двумя чемоданами, опять все вот это вот..) и удаляюсь к морю - ждать ответа. Возвращаться пока некуда.
Отчего человеку нужна вся эта ерунда..Смешно. Туалетики-кухоньки-чайнички..
Я не против. Но это такая ловушка.

Телефон пиликает, начинает раздражать до судорог, и тут принимается дождь. И внезапно вспышка - счастье. Живу! Перехожу улицу, танцуя. Только что шла, едва пережевывая минуты. Вот и верь себе. Слева тормозит машинка. Запрыгиваю и брызгаюсь радостью. "О, опять Вы!"

Знакомим меня с "субмарино". Впадаю в детство. Шоколадку опускаешь в высокий стакан, наполненный горячим молоком, размешиваешь - и получаешь "какао". Детский полдник. В меня снова поступает сахар, давненько не.
"Хотите взять это жилье? - хочу хотеть. Не знаю. Хочу...согреться. Нет, но если не взять - то возвращаться снова некуда." Отчаяние.
Вернулись. Подписали.

Приезжаем к большой серой суровой на вид воде. Неухоженный край, все дико и люто, как я люблю. Никакой тебе лазури, праздных тел, щебета. Камни, грязь, одичание, запустение. Ах, да, "бызысходность". Если бы не здания позади, подумала бы - Чудское в конце октября. Оборачиваюсь - Лима, Мирафлорес. Или Сан Мигель.
Темнеет.
Два дня без зала - уже ломает, топчу траву.
Берег. Сумерки. Бес края.К-рая.

Едем. Темно.
Гавань. Мачты. Стоим, сидя. Закрываю глаза, чувствую пальцы на висках, на лбу, на висках, на лбу. Перестук мачт. Мотор замер. Хочется все оборвать - и застрять вот так, но чтобы никто не почувствовал, как оно проходит. Так и сижу, подперев щеку рукой, закрыв глаза, и чувствую пальцы. Потом губы - на лбу. И снова пальцы. Батарейки сели, включать не хочется.
Изобретаю слово "репетисьоса", навязчиво повторящаяся ситуация - опять нужно уезжать, снова этот город меня выталкивает.
Наружу выталкиваются три слова: не хочу уезжать. С другой стороны - через пару часов захочу. В нормальную кровать, в теплую комнату, с теплым добродыдащим Р. рядом. Чайнички-душики...
Только бы перенести переход. Как обычно - сцепить зубы и перетерпеть.

Едем.

Мне бы теперь лет сто одиночества..

А вчера мы сидели в парке и закрытыми глазами смотрели в солнце. Втроем - с мате на руках. Было хорошо, но мало.

Едем.

15:02 

квазар
Чувствую себя Джорджем Бейли.

Сесар Вальехо - посмотреть (как перееду)

04:44 

Buenos Aires, Recoleta, Ayuacucho 1836 5to Piso A

квазар
сопливый воск,
ленивое стекло
и хлеб в нагрузку,
кирпич – ножом бы взрезать,
наружу выпустить
густую мякоть жизни,
смотри, куда дышать,
в то слуховое дно,
отвесно падать,
как черный камень,
приголубив ночь,
целуя в темя
убыванье света.

_________


Рильке, брат!..
Письма - неожиданное удовольствие узнавания.

Что-то простое, милое,
а над ним — высокое синее небо.



Люди-люди-люди. Реколета. Р. посреди улицы берет меня за плечи: "Позвони ей сейчас же. Я знаю чего тебе стоит просить. Но если ты сейчас этого не сделаешь, пока горячо, потом дашь задний ход. Кончай гнать из себя донкихота. Я знаю чего тебе это стоит. Но друзья нужны именно для этого!" - "Потому я предпочитаю их не иметь. Семью - да, друзей - нет."
Оттого и завязываются всюду родственники, но никак не друзья.
"Если что - звонишь мне и говоришь - па, все плохо, еду к тебе".
С этим нужно быть осторожнее. Когда О. говорит мне niña, а Р. - вот такое, могу дрогнуть всем своим средневековьем.

Из обжитого снегом края
как далёко я сослан в весну;
как робею, входя в страну,
и с сомненьем руку одну
сиянью ее подставляя.
Но, приняв этот свет, я хочу
соткать его туже —
тихо краски его разверну же
и с улыбкой эту парчу
дам Тебе неуклюже.
Я могу лишь смотреть в молчании…
А владел я когда-то словом.
И блаженство дарит заранее
каждый час в этом синем сиянии,
убаюкать меня готовом.
Как передам Тебе дни и
ночи в келье моей?
Все желанья — немые,
и на картинах святые
с меня не сводят очей.


У меня новый мате с выставки на пл.Франции! Симпатяга! (Пытаются снова привить мне любовь к вещам. Да пока хотя бы фиксированное спальное место и крышу над головой. Что там, часть света..)
Или?..
"Ты через пару недель снова куда-нибудь навостришь лыжи..Как раньше уже не выйдет, Юлс."


В мороженой (как назвать место где продают мороженое) отчаянно пахло М. - интересная случилась реакция, организм пронзило как бы насквозь, я аж будто бы прислонилась, только без.
Лечу, лечу, лечу!!!

О. на два дня уехал на крестины внучки - ревную и тоскую. Хотя обычно 13000км между, а тут всего 400. Сажусь на шпагат и в сообщениях кормлю его Рильке - "Кажется, мне придется, как когда-то, выписывать от руки те мысли, которые хотелось бы более тщательно обдумать. Но тогда придется переписать весь текст." )))

Читать получается пока только в автобусе. Перевод писем Рильке на испанский понравился больше и читается лучше русского. Только начинает доходить, как здорово иметь под рукой оба этих инструмента. Тут и вечности не хватило бы, но оставьте же меня с ними наедине хотя бы на минуту от.

Обед у М. и А., начавшись в 14.30, переползает в ужин, оканчиваясь к 18..Тоска, как хочется скрыться к себе под кумпол и не вылезать неделю-год. (Как здорово, когда есть куда сбегать - к себе туда)

А это прикольно - наблюдать рождение мужчины из духа вечного мальчика. Все мы вечные дети. Недописанные портреты.

Каждый день хожу по Годой Крус. "Здесь умер папа, Годой Крус и в 91".
Привыкаю к бесконечности и предсказуемости улиц. Они никуда от меня не убегут.
Формировать адрес двумя, если не тремя улицами ("Аякучо 1785, между Кинтана и Гидо", или "Санта Фе и Лас Эрас"), потому что спросят "Санта Фе и что?". Номера домов - фантастические. Это тебе не дом 13 квартира 14.

Ночевала у Р., на матрасе без полиэтиленовой пленки и без лая собаки во дворе. Проспала до 9. Да, это крайне значительно и содержательно, нужно занести в дневник )))

Это было письмо от второго мая, и Вы, конечно, его помните. Когда я читаю его сейчас, в большой тишине этих равнин, меня еще больше трогает Ваша удивительная тревога о жизни, еще больше, чем я это чувствовал в Париже, где все звучит иначе и утихает так скоро из-за необыкновенно сильного шума, от которого все предметы вздрагивают. Здесь, на могучей равнине, над которой ходит налетающий с моря ветер, здесь я догадываюсь, что на те вопросы и чувства, которые живут своей особой жизнью в глубине Вашего сознания, ни один человек не может дать Вам ответа: ведь даже лучшие из людей неуверенно блуждают в словах, когда они хотят сказать о Самом Тихом и почти несказанном. Но я все-таки верю, что Вы не останетесь без ответа, если обратитесь к таким предметам, как эти, на которых сейчас отдыхают мои глаза. Вам стоит лишь обратиться к природе, простому и малому в ней, которого не замечает почти никто и которое может так непредвиденно может стать большим и безмерным, стоит лишь Вам полюбить неприметное и со всей скромностью человека, который служит, попробовать завоевать доверие того, что кажется бедным, - тогда все для Вас будет легче, осмысленней и как-то утешительнее: быть может, не для Вашего рассудка, который будет удивленно медлить, но для Вашего самого глубокого разумения, зрения и знания. Вы так молоды, Ваша жизнь еще в самом начале, и я Вас очень прошу: имейте терпение, памятуя о том, что в Вашем сердце еще не все решено, и полюбите даже Ваше сомнение. Ваши вопросы, как комнаты, запертые на ключ, или книги, написанные на совсем чужом языке. Не отыскивайте сейчас ответов, которые Вам не могут быть даны, потому что эти ответы не могут стать Вашей жизнью. Живите сейчас вопросами. Быть может, вы тогда понемногу, сами того не замечая, в какой-нибудь очень дальний день доживете до ответа. Быть может, в Вас заключена возможность творить и чеканить образы, которую я считаю особенно счастливым и чистым проявлением жизни; тогда готовьте себя к этому, - но примите все, что ни случится, с большим доверием; если только это рождено Вашей волей или потребностью Вашего духа, примите эту тяжесть и не учитесь ненавидеть ничего.

Перевод на русский - очень кособокий, будто читаю другой текст.

Прошлое воскресенье - проливное. Бреду по Либертадору и вдруг - хоть бы кто ответил. Вот именно сейчас, когда захотелось обратной связи . - все по семьям. В вс здесь - family day. Скукожило, оцарапало. Смотрю на них...Вечное друг-о-друга, внезапно-кокетливое "дорогой, ну могу же я хоть на минуту побыть на свободе", и разламывает ярким лучом - нет, нет, лучше пусть бичует ветром да колет льдом, чем это ваше заточение в натопленной и душной хате.

Поэтому любите одиночество и встречайте боль, которую оно причиняет Вам, звучной и красивой жалобой. Все ближнее удалилось от Вас, говорите Вы, и это знак, что Ваш мир уже становится шире. И если ближнее вдали от Вас - значит Ваша даль уже под самыми звездами и очень обширна; радуйтесь росту Ваших владений, куда Вы никого не возьмете, и будьте добрыми к тем, кто отстал от Вас, и будьте уверенны и спокойны в общении с ними, и не мучайте их Вашими сомнениями, не пугайте их Вашей верой или радостью, понять которую они не могут. Ищите какого-нибудь простого и верного союза с ними, который не обязательно должен быть отменен, если Вы сами станете иным, совсем иным; любите в них жизнь в чужом для вас проявлении, имейте снисхождение к старым людям, которые боятся того одиночества, к которому Вы возымели доверие. Избегайте давать лишний повод к той драме, которая развертывается между детьми и родителями; она отнимает напрасно много сил у детей и может подточить родительскую любовь, которая способна дарить свет и силу даже тем, кого она не понимает. Не требуйте от них совета и не надейтесь на их понимание; но верьте в ту любовь, которая хранится для Вас, как наследство, и знайте всегда, что в этой любви Ваша сила и Ваше благословение, которого Вы не должны терять, если вам суждена дальняя, очень дальняя дорога.

05:52 

Buenos Aires - Versailles

квазар
В каменных вазах под стеной пробудились бесчисленные анютины глазки, словно следящие за событиями моих дней своими теплыми, чуткими очами. Мне бы быть таким, чтобы им не пришлось разочароваться во мне, чтобы, пусть только в самые тихие мгновения моей жизни, казаться им кем-то давным-давно породнившимся с ними, свято верующим в праздник светлой весны и в маячащий где-то далеко за ним тяжко налитой, прекрасный плод.

Вот же я псих. Причем без принятия решений, анализов и прочей всей этой ..Чем дальше, тем пущий я псих. Просто беру и делаю.
Хожу по Буэнос-Айресу, никогда не ходила столько. Снова небывалые недели, впрочем, когда я жила в бывалых. Но раньше хоть какое-то подобие рутины. Шеф, знали бы Вы, что дарите мне, отказавшись продлить рабочий контракт.
И все это с какой-то невероятной естественностью.
Тренируюсь каждый день, исключая вс - потому что закрыто. За месяц такой прогресс, что меня не остановить. Хватаю банку dulce de leche и несусь к зеркалу. И оставляю.
Только бы удержать этот ритм и результаты, не испохабить, как в прошлый кругосветный забег.
Пока отсутствие бега компенсирую ходьбой.
И все в ощущении - если не сейчас, то никогда. Завтра меня не будет.
На самом кончике бытия, я как обычно кушаю самые сливки.
Спасибо!
Обещала себе зайти и шмякнуть сюда первое попавшееся. А то начинается вранье, поиск слов, красивостей. Тьфу.
Тяжело. Найду жилье - запрусь и неделю не оторвусь от междустрочий.

16:43 

квазар
То есть в целом все это свидетельствует об очень глубокой личной трагедии автора. Мне кажется, это трагедия постепенного расчеловечивания, холода, страшных пространств, которые сдавливают душу.

И об этом я, конечно, говорю с глубоким состраданием, потому что для меня Пелевин был и остается очень крупным писателем. Он всегда им будет, потому что он уже написал достаточно. На фоне его последних двух романов уже и лиса — «Священная книга оборотня» — начинает казаться бесспорным шедевром. То есть в любом случае Пелевина надо читать и надо смотреть на то, что с ним происходит — и, исходя из этого, понимать, как ужасен мир, в который мы ввалились.

______
не волнение даже, а просто смотрение вдаль,
промывание взгляда смирением, будто в метель,
когда видишь в окне, там сосна или нет, не она,
а другое стоит многорукое что-то в огне
слепоты совершенной, когда обрывается мысль,
нарастает другая во весь человеческий рост,
помогая прозреть, будто кинули белую кость,
и она превращается вдруг в виноградную гроздь,
я забыл, как зовется такое сближение свойств
непохожих явлений, такое смешение средств,
чтоб увидеть в себе, как случайное и несвоё,
любование белою мглой и вживанье в неё.

04:21 

квазар
Пешком с востока стремясь на юг,
смотрю на то, как везде вокруг
пылает ясный пожар зари,
такой прекрасный, что хоть умри.

Шагаю лесом. Вдыхаю мёд.
А сверху бесом пернатый сброд
рулады мечет, ведёт хорал:
«Умри, - щебечет, - момент настал».

Бреду полями. Тону в стерне.
А поселяне вдогонку мне
бормочут нежно, смягчив акцент:
«Умри, конечно. Такой момент».

Вхожу в колхозы. Гляжу в углы.
Навстречу козы. Волы. Ослы.
И все - о смерти. Какой-то бред.
Хотите верьте, хотите нет.

Тогда чуть слышно реку им я:
«Ошибка вышла. Увы, друзья.
Ваш клич безумен. Мне с вас смешно.
Ведь я же умер. Причём давно».

Они на это молчат в ответ.
У них на это ответа нет.
И, честь отдавши (прощайте, мол),
иду я дальше. Куда и шёл.

Плетусь по пашне, что твой генсек,
с высокой башни плюя на всех.
Рассветы брезжут. Страда гудёт.
Собаки брешут. Да зуб неймёт.

Что днесь, что завтра, душа моя,
от бронтозавра до соловья -
ничто не ново в твоём аду:
в начале - Слово, потом - к суду.
Молчи, немотствуй, душа моя.
Влачи поход свой, душа моя.

03:40 

квазар
И полдень, и вокзал, и справочная – всё уместно было, кроме нас.
И очередь, и редкий дождь, и колея на Оредеж и Павловск.
Все пассажиры арии свои и роли знали, кроме нас.
Как если некий бы выдумыватель в чужую музыку вкропал нас...

К слову приплёл, вклеил в коллаж –
к буфетным кружевам и модному по радио избытку средних частот.
Дождь был уныл, день был не наш.
Но в целой жизни не было у нас важнее дня, чем тот.

Как если ни единой бы живой души вокруг, разучивали мы
подсказанные кем-то реплики среди гуденья и мельканья.
Глухие чьи-то сны, навязанные нам, озвучивали мы,
от робости не договаривая, из гордости не умолкая.

Чей-то владел нами расчёт.
Сегодня очевиднее, но не яснее нам он стал, чем тогда.
Робость прошла. Гордость пройдёт.
А реплики не делись никуда, и мы не делись никуда.

Вокзал разросся вширь, столетье обновилось, норма с неба пролилась.
Диспетчера седого с должности внучатый вытеснил наследник.
Всех пассажиров скорый подобрал и в Павловск вывез, кроме нас.
Всё в тех же недомолвках путаемся мы. И радио шумит на средних.

Тот же сквозь шум модный акын –
отсутствием фантазии не сокрушён и гордо режет правду одну.
Правде цена – медный алтын:
живой душе пока не до того, а мёртвая уже в аду.


Вдруг вспомнив один майский вечер рядом и вокруг Парка Лелуар, за стеклами автомобиля, и рыпнулось сердце, увидев слезы.
______________
текстуально:
Помню, в первый мой приезд (7 лет назад) все было божеством. Люди небожители, предметы - явные атрибуты святых, и все, к чему я прикасалась, казалось сотканным из неба. Хоть украдкой глянуть, как заваривают мате, постоять рядом с готовящимся мясом, хоть немного притвориться своей, а на деле - чужая, и все хотелось запомнить, записать, заснять, увезти, каждую пробочку, каждую фразу - вчертить в словарь, всех любить, и чтобы все - меня.
(вот же..)
Во второй раз (в мае) я более непринужденно втекла сюда, почти как к себе домой. Впрочем, в восторге непомерном, и то и дело строчила в блокнот фразы, обороты, вокабулы, шутки, жаргон. Который, как водится, потом никогда не открываю.
Хотя теперь и заваривать, и не быть распознанной стало естественным. Иные даже поговаривают, что мате у меня выходит неплохой.

Теперь же...
Ленюсь даже записывать. Оно налипает само. Мне совершенно естественно быть здесь. Не удивляет присутствие языка. Он ласково плещется повсюду. Я по-прежнему ему радуюсь.
Я дома, который можно не любить, но обожать. И непонятно мне, отчего так получилось, что я здесь без прав, я не имеюсь, не могу. Невероятно мне читать все эти статьи о необходимых документах и тп. И отчего кажется, что ко мне-то это относиться никак не может. )

03:23 

квазар
...потом пошла, толкнула платформу 130 кг, присела, потянулась..и усеченная бездна махнула хвостом, улыбаясь.

В старости девочки донашивают лицо отца.
И дело не столько в гормонах.
Гормоны - прикрытие шестеренок судьбы.
Вдруг кто не знал своего отца.
"Вот и свиделись, папа", - зеркалу девочка говорит.

21:32 

квазар
Какая ж ты долгая, господи. И все подпинывают - вертись волчком, действуй, наживай, делай, сбывайся! Неизъяснимо. Выньте, уберите, протрите. Ну или вставьте в другой разъем.

А если смерть отдалена - не укротишь,
А если слаб - то и до дна не долетишь,
Но коли помыслы чисты - сожги мосты,
И харакири высоты заслужишь ты.

Узнаешь, вправду ль так высок тот небоскреб,
Когда крупинками песок вопьется в лоб
И мысль ударится в висок, как будто стон:
"Откуда взялся здесь песок - ведь здесь бетон?!"

Клейми наркотики - но гладь не нам под стать,
Не поспешить, не опоздать, не обладать,
Так падай, падай, вверх лицом, душою вниз -
Быть может, миг перед концом длинней, чем жизнь.

15:52 

Катар

квазар
Доха. Al Mourjan Business Lounge. "Самолет на Буэнос-Айрес улетел". Сюрище. "Мэм, этот господи только что заплатил штраф в пять тысяч долларов за опоздание на рейс. Не знаю, сколько будет в Вашем случае..."
Тащусь бессонными глазами по бесконечным блестящим пространствам аэропорта. Редко я не знаю, что делать, но сейчас - не знаю. Вязко и глухо, и совсем нет уверенности, что опять пронесет.
...внезапно, скорчившись на всех своих гречко-консерво-сырах, куртко-протеинах, всхлипнула - за что мне такой дар - золотые люди, которые подхватят, подставят руки.

*****
пару дней назад: продать золото и купить протеинов - такова повестка дня.

14:55 

квазар

Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду.
между выцветших линий
на асфальт упаду.

И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
над затылком снежок,
и услышу я голос:
- До свиданья, дружок.

И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой.
- словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.

23:24 

квазар
"Нелюбовь". Давно хотела. Редкий случай - смотрела одноканально, не отвлекаясь.

Он ненавидит не людей, а точно зафиксированную им эмоцию бесполезности всех усилий, раздолбайства, бесприютности. Кто не понимает этой эмоции, тот не жил в России в ноябре.

09:55 

квазар
Бывают дни, когда все стонет от воспоминаний и не поймешь, то ли плоть стонет, то ли душа. Осколок того года бродит у меня под кожей в дурные дни.

22:46 

квазар
Довольно ли я уже спокоен и зрел, чтобы начать этот дневник, который хочу вложить в Твои руки, — этого я не знаю. Но чувствую, моя радость останется далекой и тусклой, пока — хотя бы в виде кое-каких излившихся из сердца и откровенных записей в книжке, которая посвящена Тебе, — не станет Твоим достоянием. Приступаю, и мне хочется считать добрым знаком, что это свидетельство моей тоски[4] я начинаю заносить на бумагу в дни, на целый год отстоящие от тех, когда я с такой же тоской вышел навстречу неизвестному, еще не ведая, что Ты и есть цель, к которой я, чутко внимая, готовил себя в песнях.

Уже четырнадцать дней я живу во Флоренции.

На лунгарно Серристори[5], неподалеку от Понте делле Грацие[6], стоит дом, плоский верх которого как в своей крытой, так и в раскинувшейся под небесами части принадлежит мне. Вообще-то сама комната — всего лишь передняя, от которой идет еще и лестница, ведущая на четвертый этаж, а собственно жилье представляет собой широкую, с высоким потолком каменную террасу, однако столь роскошную, что я не только прекрасно на ней устроился, но, пожалуй, даже могу достойно принять желанного гостя. Стена моей комнаты снаружи увита желтыми, зрело благоухающими розами и маленькими желтыми цветочками, похожими на дикий шиповник; только эти вздымаются по шпалерам скромней и смиренней, парами, как ангелы Фра Фьезоле, восславляющие и воспевающие Судный день. В каменных вазах под стеной пробудились бесчисленные анютины глазки, словно следящие за событиями моих дней своими теплыми, чуткими очами. Мне бы быть таким, чтобы им не пришлось разочароваться во мне, чтобы, пусть только в самые тихие мгновения моей жизни, казаться им кем-то давным-давно породнившимся с ними, свято верующим в праздник светлой весны и в маячащий где-то далеко за ним тяжко налитой, прекрасный плод. — Но как же меркнет прелесть этой стены перед светлым великолепием трех других сторон, открывающих дали — широкие, теплые, слегка стилизованные моей близорукостью, только и умеющей различать что созвучия красок да общие очертания. Щедрые утром, в блеске сотен надежд, словно трепещущие от нетерпеливого ожидания; щедрые в полдень, сытые, отяжелевшие от полученных даров; исполненные простой ясности и святого величия на исходе дня. А потом наступает миг, когда воздух становится подобен голубой стали, об которую затачиваются до остроты контуры вещей. Башни, кажется, изящнее вздымаются из волнующегося моря куполов, а зубцы Дворца Синьории словно стынут в своем застарелом упрямстве. И вот тишина накрывается звездами, а мягкий свет кротко, с робкой нежностью изливает на все кругом покой. Большое молчание, словно высокий поток, льется по улочкам и площадям, и после короткой борьбы все тонет в нем; не спит теперь только один разговор — медлительная смена гаснущих вопросов и темных ответов, сам себе отвечающий, широкий шелест: Арно и Ночь. Тоска в это время острее всего; а когда потом далеко внизу кто-то грезит на мандолине грустной песней, совсем забываешь о том, что это человек; кажется, будто что-то приходит прямо из этой широкой дали, в своем страстном и странном блаженстве не умеющей молчать. Эта песнь — словно одинокая женщина, что в глубокой ночи выкликает имя далекого возлюбленного, пытаясь втиснуть в одно узкое, бедное слово всю нежность, весь жар и все сокровища глубин своей души.

22:41 

квазар
Из обжитого снегом края

как далёко я сослан в весну;

как робею, входя в страну,

и с сомненьем руку одну

сиянью ее подставляя.

Но, приняв этот свет, я хочу

соткать его туже —

тихо краски его разверну же

и с улыбкой эту парчу

дам Тебе неуклюже.

Я могу лишь смотреть в молчании…

А владел я когда-то словом.

И блаженство дарит заранее

каждый час в этом синем сиянии,

убаюкать меня готовом.

Как передам Тебе дни и

ночи в келье моей?

Все желанья — немые,

и на картинах святые

с меня не сводят очей.

21:51 

квазар
Я уже так стар,
Умерло столько людей, которых я обидел,
И я не могу их встретить
И попросить прощенья.
Я могу сделать только одно –
Встать на колени перед первым попавшимся нищим
И облобызать ему руку.
Нет, добрым я не был,
Я мог бы быть много лучше.
Должно быть, я слеплен из глины,
Которую плохо размяли.
У стольких людей мне надо просить прощения!
Но все они умерли.
У кого же просить мне прощения?
У этого нищего?
Неужели в Испании,
Да и во всём мире,
Не остался хотя бы один человек,
Который мог бы простить меня!
Память моя понемногу уходит,
Я забываю слова,
Я не могу их припомнить,
Я их теряю, теряю, теряю...
Но я хочу, чтобы последнее слово –
Самое клейкое, самое стойкое слово,
Которое вспомнится мне перед смертью, –
Было "простите".

20:55 

квазар
Когда-то можно было быть непосредственным, живым нервом, участником-ситуации-впервые, а не так, как будто бы ты в который раз все это вспоминаешь, и ну как тут всерьез, ну как тут навзрыд, ну как тут брызгами..плыву бревном наскозь - и только.

Сегодня пространство исказилось, а я вспомнила вдруг эти твои периодические игры сосудов, воздействие их на прием и последующую передачу ощущений мне. Нет, ни с кем мне не было так интересно. Круто: теперь, спустя лет 8, мне оно тоже доступно. И жизненный опыт тут ни при чем )
На низком давлении и низком сахаре, без углеводов и на больших оборотах никакие наркотики не нужны: видимое вдруг сползает набекрень, пол скользит из-под пяток, пространство гнется, сгущаясь коридором, через который нужно пронести легонько свое тело, чтобы вернуться туда, откуда шла.

Циркачка в черно-золотом трико,-
Лети сквозь мир так дико, так легко,
Так высоко, с таким весельем дерзким,
Так издевательски не по-людски,
Что самообладанием тоски
Тебе делиться в самом деле не с кем!


"На сколько лет Вы себя ощущаете?"
Ясен вопрос, ясна "система координат", ясно, чего от меня ждут. Но протестую. Лет ли? Чьих лет? Когда ощущаю? Где эталон?
(Поясню, а то ведь многие, кажется, видят в этом позу, а не суть проблемы. А кудряшек всех этих не ловят. Вот, допустим, у меня хороший день (хорошее самочувствие), ответить - "на 20"? Ну так я в свои 20 чувствовала себя на 120. Чьи 120? Воображаемые. Ответить "на 3000" - ну бывает, но это тоже с потолка и, в целом, вранье, поскольку не опробовано. Или сказать "иногда на пять лет" - так в пять я не помню себя ребенком, а помню печальным, одиноким и ревнивым чудовищем. Вот и выходит, что такой "простой вопрос, неужели нельзя просто по-человечески ответить" - выходит, нельзя.
Понятно, что совсем неважным проще наврать, присев с ними мельком на их ветку. Чтобы отделаться. Но важным врать не хочется. Но и забирать их к себе, в ветвящиеся тропки - никак.)

Язык играет со мной злую шутку, еще дальше разводя с оппонентами.
Говорить не хочется. Пошел который век созидательной тишины и благости. Осознанности.
Еще бы вернуться домой - туда, где сосны, сопки, вода и небо.

Уже какое-то время имею в день часов 5-6 физических нагрузок подряд, разной степени интенсивности. Кажется, в предыдущем предложении с порядком слов и их употреблением не очень получилось.)
Когда предстааляю, что вот мне придется сесть за стол на много часов - хоть стреляйся, не представляю именно физически.

Меня все время спрашивают: «Как заставить детей читать?» А зачем заставлять детей читать? Зачем бегать с ведром икры и кричать «Попробуй ложечку?» Нам больше достанется. Чтение — это дело небольшого числа людей. Когда духовность ставится на поток — спасите меня от этой духовности!


Для меня одной из главных проблем сериала является его цель. Цель Соррентино попытка вернуть обывателю Бога и Бога обывателю. И вот здесь встает главный вопрос: а нужен ли он Ему? Это все равно, что вы видите огромный загаженный зал, где только что огромное количество зрителей, плюясь попкорном, смотрело шедевр, возникает вопрос: а надо ли было их туда пускать? Обыватель, обращенный к Богу, запачкает Его своими грязными руками. Не следует ли, в таком случае, религию оставить узкому кругу посвященных? Поэтому я с тоской думаю, что сериал Соррентино внушил людям неверную идею: что спорить о Господе — это их единственное достойное занятие. Но им нужно говорить о сетевом маркетинге, об отпуске, обмениваться селфи, а не о Боге. Обыватель для Бога существо враждебное. Поэтому иногда я всей душой за высказывания нашего Ленни: спрятаться, стать орденом меченосцев, никому не показываться. А если мы на этом потеряем в деньгах, зато сильно выиграем в удовольствии.

22:55 

квазар
13:33 

квазар
"Выбор Софи" - какой душный фильм

12:12 

квазар
Так дальше нельзя. Он отравляет жизнь честным людям. Еще, пожалуй, в конце месяца съедет -- целый, неразобранный, гордо отворотив нос. Мало того, что он двигается и дышит не как все,-- нам никак не удается схватить разницу, нащупать ушко, за которое можно было бы его вытянуть. Ненавистно все то, что нельзя тронуть, взвесить, сосчитать.

come on over, do the twist

главная