• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
14:55 

квазар

Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду.
между выцветших линий
на асфальт упаду.

И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
над затылком снежок,
и услышу я голос:
- До свиданья, дружок.

И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой.
- словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.

23:24 

квазар
"Нелюбовь". Давно хотела. Редкий случай - смотрела одноканально, не отвлекаясь.

Он ненавидит не людей, а точно зафиксированную им эмоцию бесполезности всех усилий, раздолбайства, бесприютности. Кто не понимает этой эмоции, тот не жил в России в ноябре.

09:55 

квазар
Бывают дни, когда все стонет от воспоминаний и не поймешь, то ли плоть стонет, то ли душа. Осколок того года бродит у меня под кожей в дурные дни.

22:46 

квазар
Довольно ли я уже спокоен и зрел, чтобы начать этот дневник, который хочу вложить в Твои руки, — этого я не знаю. Но чувствую, моя радость останется далекой и тусклой, пока — хотя бы в виде кое-каких излившихся из сердца и откровенных записей в книжке, которая посвящена Тебе, — не станет Твоим достоянием. Приступаю, и мне хочется считать добрым знаком, что это свидетельство моей тоски[4] я начинаю заносить на бумагу в дни, на целый год отстоящие от тех, когда я с такой же тоской вышел навстречу неизвестному, еще не ведая, что Ты и есть цель, к которой я, чутко внимая, готовил себя в песнях.

Уже четырнадцать дней я живу во Флоренции.

На лунгарно Серристори[5], неподалеку от Понте делле Грацие[6], стоит дом, плоский верх которого как в своей крытой, так и в раскинувшейся под небесами части принадлежит мне. Вообще-то сама комната — всего лишь передняя, от которой идет еще и лестница, ведущая на четвертый этаж, а собственно жилье представляет собой широкую, с высоким потолком каменную террасу, однако столь роскошную, что я не только прекрасно на ней устроился, но, пожалуй, даже могу достойно принять желанного гостя. Стена моей комнаты снаружи увита желтыми, зрело благоухающими розами и маленькими желтыми цветочками, похожими на дикий шиповник; только эти вздымаются по шпалерам скромней и смиренней, парами, как ангелы Фра Фьезоле, восславляющие и воспевающие Судный день. В каменных вазах под стеной пробудились бесчисленные анютины глазки, словно следящие за событиями моих дней своими теплыми, чуткими очами. Мне бы быть таким, чтобы им не пришлось разочароваться во мне, чтобы, пусть только в самые тихие мгновения моей жизни, казаться им кем-то давным-давно породнившимся с ними, свято верующим в праздник светлой весны и в маячащий где-то далеко за ним тяжко налитой, прекрасный плод. — Но как же меркнет прелесть этой стены перед светлым великолепием трех других сторон, открывающих дали — широкие, теплые, слегка стилизованные моей близорукостью, только и умеющей различать что созвучия красок да общие очертания. Щедрые утром, в блеске сотен надежд, словно трепещущие от нетерпеливого ожидания; щедрые в полдень, сытые, отяжелевшие от полученных даров; исполненные простой ясности и святого величия на исходе дня. А потом наступает миг, когда воздух становится подобен голубой стали, об которую затачиваются до остроты контуры вещей. Башни, кажется, изящнее вздымаются из волнующегося моря куполов, а зубцы Дворца Синьории словно стынут в своем застарелом упрямстве. И вот тишина накрывается звездами, а мягкий свет кротко, с робкой нежностью изливает на все кругом покой. Большое молчание, словно высокий поток, льется по улочкам и площадям, и после короткой борьбы все тонет в нем; не спит теперь только один разговор — медлительная смена гаснущих вопросов и темных ответов, сам себе отвечающий, широкий шелест: Арно и Ночь. Тоска в это время острее всего; а когда потом далеко внизу кто-то грезит на мандолине грустной песней, совсем забываешь о том, что это человек; кажется, будто что-то приходит прямо из этой широкой дали, в своем страстном и странном блаженстве не умеющей молчать. Эта песнь — словно одинокая женщина, что в глубокой ночи выкликает имя далекого возлюбленного, пытаясь втиснуть в одно узкое, бедное слово всю нежность, весь жар и все сокровища глубин своей души.

22:41 

квазар
Из обжитого снегом края

как далёко я сослан в весну;

как робею, входя в страну,

и с сомненьем руку одну

сиянью ее подставляя.

Но, приняв этот свет, я хочу

соткать его туже —

тихо краски его разверну же

и с улыбкой эту парчу

дам Тебе неуклюже.

Я могу лишь смотреть в молчании…

А владел я когда-то словом.

И блаженство дарит заранее

каждый час в этом синем сиянии,

убаюкать меня готовом.

Как передам Тебе дни и

ночи в келье моей?

Все желанья — немые,

и на картинах святые

с меня не сводят очей.

21:51 

квазар
Я уже так стар,
Умерло столько людей, которых я обидел,
И я не могу их встретить
И попросить прощенья.
Я могу сделать только одно –
Встать на колени перед первым попавшимся нищим
И облобызать ему руку.
Нет, добрым я не был,
Я мог бы быть много лучше.
Должно быть, я слеплен из глины,
Которую плохо размяли.
У стольких людей мне надо просить прощения!
Но все они умерли.
У кого же просить мне прощения?
У этого нищего?
Неужели в Испании,
Да и во всём мире,
Не остался хотя бы один человек,
Который мог бы простить меня!
Память моя понемногу уходит,
Я забываю слова,
Я не могу их припомнить,
Я их теряю, теряю, теряю...
Но я хочу, чтобы последнее слово –
Самое клейкое, самое стойкое слово,
Которое вспомнится мне перед смертью, –
Было "простите".

20:55 

квазар
Когда-то можно было быть непосредственным, живым нервом, участником-ситуации-впервые, а не так, как будто бы ты в который раз все это вспоминаешь, и ну как тут всерьез, ну как тут навзрыд, ну как тут брызгами..плыву бревном наскозь - и только.

Сегодня пространство исказилось, а я вспомнила вдруг эти твои периодические игры сосудов, воздействие их на прием и последующую передачу ощущений мне. Нет, ни с кем мне не было так интересно. Круто: теперь, спустя лет 8, мне оно тоже доступно. И жизненный опыт тут ни при чем )
На низком давлении и низком сахаре, без углеводов и на больших оборотах никакие наркотики не нужны: видимое вдруг сползает набекрень, пол скользит из-под пяток, пространство гнется, сгущаясь коридором, через который нужно пронести легонько свое тело, чтобы вернуться туда, откуда шла.

Циркачка в черно-золотом трико,-
Лети сквозь мир так дико, так легко,
Так высоко, с таким весельем дерзким,
Так издевательски не по-людски,
Что самообладанием тоски
Тебе делиться в самом деле не с кем!


"На сколько лет Вы себя ощущаете?"
Ясен вопрос, ясна "система координат", ясно, чего от меня ждут. Но протестую. Лет ли? Чьих лет? Когда ощущаю? Где эталон?
(Поясню, а то ведь многие, кажется, видят в этом позу, а не суть проблемы. А кудряшек всех этих не ловят. Вот, допустим, у меня хороший день (хорошее самочувствие), ответить - "на 20"? Ну так я в свои 20 чувствовала себя на 120. Чьи 120? Воображаемые. Ответить "на 3000" - ну бывает, но это тоже с потолка и, в целом, вранье, поскольку не опробовано. Или сказать "иногда на пять лет" - так в пять я не помню себя ребенком, а помню печальным, одиноким и ревнивым чудовищем. Вот и выходит, что такой "простой вопрос, неужели нельзя просто по-человечески ответить" - выходит, нельзя.
Понятно, что совсем неважным проще наврать, присев с ними мельком на их ветку. Чтобы отделаться. Но важным врать не хочется. Но и забирать их к себе, в ветвящиеся тропки - никак.)

Язык играет со мной злую шутку, еще дальше разводя с оппонентами.
Говорить не хочется. Пошел который век созидательной тишины и благости. Осознанности.
Еще бы вернуться домой - туда, где сосны, сопки, вода и небо.

Уже какое-то время имею в день часов 5-6 физических нагрузок подряд, разной степени интенсивности. Кажется, в предыдущем предложении с порядком слов и их употреблением не очень получилось.)
Когда предстааляю, что вот мне придется сесть за стол на много часов - хоть стреляйся, не представляю именно физически.

Меня все время спрашивают: «Как заставить детей читать?» А зачем заставлять детей читать? Зачем бегать с ведром икры и кричать «Попробуй ложечку?» Нам больше достанется. Чтение — это дело небольшого числа людей. Когда духовность ставится на поток — спасите меня от этой духовности!


Для меня одной из главных проблем сериала является его цель. Цель Соррентино попытка вернуть обывателю Бога и Бога обывателю. И вот здесь встает главный вопрос: а нужен ли он Ему? Это все равно, что вы видите огромный загаженный зал, где только что огромное количество зрителей, плюясь попкорном, смотрело шедевр, возникает вопрос: а надо ли было их туда пускать? Обыватель, обращенный к Богу, запачкает Его своими грязными руками. Не следует ли, в таком случае, религию оставить узкому кругу посвященных? Поэтому я с тоской думаю, что сериал Соррентино внушил людям неверную идею: что спорить о Господе — это их единственное достойное занятие. Но им нужно говорить о сетевом маркетинге, об отпуске, обмениваться селфи, а не о Боге. Обыватель для Бога существо враждебное. Поэтому иногда я всей душой за высказывания нашего Ленни: спрятаться, стать орденом меченосцев, никому не показываться. А если мы на этом потеряем в деньгах, зато сильно выиграем в удовольствии.

22:55 

квазар
13:33 

квазар
"Выбор Софи" - какой душный фильм

12:12 

квазар
Так дальше нельзя. Он отравляет жизнь честным людям. Еще, пожалуй, в конце месяца съедет -- целый, неразобранный, гордо отворотив нос. Мало того, что он двигается и дышит не как все,-- нам никак не удается схватить разницу, нащупать ушко, за которое можно было бы его вытянуть. Ненавистно все то, что нельзя тронуть, взвесить, сосчитать.

11:56 

квазар
- Кем Вы хотели стать когда были маленьким?
- Я хотел стать ребенком

11:00 

привет Москва

квазар
Даже сам создатель вселенной не ведал, что скажет сейчас человек.

Спустя минут десять молчания, чистого и естественного, вроде бы совсем не сгущенного, в котором не надувались, лопаясь, пузыри незаданных вопросов, не плавали ожидания беседы, дежурных вопросов и комментариев, во мне зародилось любопытство. Я еще немного ощупала это молчание и на двадцатой минуте расслабилась и принялась улыбаться. Дождь хлестал и резал, шоссе ломалось и гнулось, мы плыли над ним высоко.
Да, любопытство пробуждается когда со мной не пытаются заговорить.

"Вы что, даже не посмотрели на номер машины, когда садились? Вы находитесь на территории иностранного государства". Это мы уже въехали в Псков. "А какого, можно узнать?"..

"Если что, я в Орел еду". И в мозгу молнией мелькнуло - так ли мне надо завтра в Москву, может, снова обогнуть?..

20:45 

квазар
Два дня восстановления. Подобные состояния всегда приходится оплачивать собой же, они всегда взаймы.
На второй день будто бы выдавили весь наполнитель, ватная голова и обездвиженное тулово. На третий потихоньку, но полезли претензии со стороны лап. И только сегодня решилась еще на пятнашечку. Легко.
Бегу и бросаю в себя все, что вижу, слышу, вдыхаю. Завтра не будет.
Прибежала: 75\50. Смеюсь: я лягушка. Деды волнуются и обзывают неземным и ледяным человеком.
Улыбаюсь тебе. Даже если мы больше не увидимся, я всегда буду тебе улыбаться. Кажется, я нашла подходящую форму контакта. Вот так.
Спасибо Thomas Dybdahl за сегодняшнее удовольствие у озера.

13:48 

квазар
-- Какие легкие, -- удивилась она, беря часы в руку. Она наклонилась к моей груди, как тогда, и я почувствовал ее прерывистое жаркое дыхание. Она явно чего-то ждала от меня, продлевая эту паузу, а я смотрел на ее пылающую щеку и завиток волос рядом с ухом, не в силах не то чтобы поцеловать ее, а даже дотронуться. Бесконечная жалость охватила меня -- жалость ко всей ее предстоящей жизни, к любовным страданиям, к мукам, с которыми она будет рожать детей; жалость к ее старости и далекой смерти.
-- Пойдем? -- спросил я, поднимаясь.
-- Пойдем, -- тряхнула она головой.
И все. И никакого леса, пахнущего дыней, никакой кукушки, обещающей нам годы счастья. Ничего этого не было в этом пространстве, потому что я знал и чувствовал слишком много для своих номинальных шестнадцати лет.
Клянусь, я любил ее по-прежнему, но между нами лежала пропасть моего опыта, которую было не перескочить. Чувство, испытанное мною, скорее было похоже на то, что я испытал в Тюмени, встретившись с Дашей.
И вот тут я окончательно понял, что первая любовь бывает один раз, сколько бы ни прыгать по пространствам.

13:13 

квазар
Мы так любим очаровываться собою и своим будущим, мы настолько необъективны в этом вопросе, что совершенно закономерные преграды, тупики и заминки воспринимаются как несправедливые удары судьбы. Мы слишком много хотим от жизни, забывая, что того же хотят все другие. Но у жизни ограниченный запас счастья. Не стоит стремиться к обладанию большим куском, достаточно уметь наслаждаться малым. Это так ясно становится, когда побродишь по закоулкам собственной судьбы, то и дело натыкаясь на несбывшиеся надежды и мнимые
цели. Отец сказал мне:
-- Сережа, ты совсем забросил шахматы. Почему?
-- Мне неинтересно, -- сказал я.
-- Напрасно. В твои годы редко кто так играет. Ты мог бы стать гроссмейстером, когда вырастешь.
-- Зачем? -- спросил я.
-- Чтобы стать потом чемпионом мира.
-- Зачем? -- спросил я.
-- Чтобы быть первым в своей сфере деятельности. Чтобы тебя все знали, -- сказал отец, понемногу раздражаясь.
-- Зачем? -- спросил я.
-- Чтобы быть независимым! Ездить по свету! Чтобы тебя все любили! -- закричал отец.
-- А разве меня не любят? -- спросил я.
-- Кто? -- опешил он.
-- Ты. Мама. Светка.
-- Любим, конечно... Но... этого мало.
-- Мне хватит, -- сказал я. -- Только любите меня, как я вас. Этого хватит на всю жизнь. И еще останется.

12:12 

квазар
Истинное количество прожитых мною лет теперь подсчитать затруднительно. Я слишком много прыгал туда и сюда. Пришлось бы собирать время по кусочкам.
Среди них были совсем крохотные, не больше нескольких часов. Впрочем, поначалу я совсем не фиксировал длительность своих прыжков, так что точно уже не сосчитать. Думаю все же, что я прожил в общей сложности лет сто двадцать.

У меня не было такой принципиальной возможности. Каждый раз я улетал навсегда. Каждый раз, возвращаясь, я возвращался другим. Мое абсолютное "я" оставалось неизвестным моим родным, они каждый раз видели его относительную оболочку -- очередного Сергея Мартынцева, который был для них единственным, но на самом деле являлся лишь частичкой абсолюта.

Никто вокруг не понимал, что самыми необыкновенными качествами для любого возраста всегда были и будут любовь, доброта, мудрость, а вовсе не умение извлекать звуки из скрипки, составлять фразы или передвигать деревянные фигуры.

13:41 

квазар
— А картины все увезены были?
— Вообще ведь Эрмитаж вывез миллион сто семнадцать тысяч предметов, но тут уже выступает статистика, а это скучно и неинтересно. В залах картин практически не было. Но нельзя было эвакуировать фреску Анджелико, нельзя было эвакуировать огромный картон Джулио Романо — даже на валу он бы рассыпался, нельзя было эвакуировать роспись лоджии Рафаэля. Осталось и то, что могло само по себе сохраниться, рамы например.
— Какой вид имели залы?
— Пустые рамы! Это было мудрое распоряжение Орбели: все рамы оставить на месте. Благодаря этому Эрмитаж восстановил свою экспозицию через восемнадцать дней после возвращения картин из эвакуации! А и войну они так и висели, пустые глазницы-рамы, по которым я провел несколько экскурсий.
— По пустым рамам?
— По пустым рамам.
— В каком году?
— Это было весной, где-то в конце апреля сорок второго года. В данном случае это были курсы младших лейтенантов. Курсанты помогли нам вытащить великолепную ценную мебель, которая оказалась под водой. Дело в том, что мы не смогли эвакуировать эту мебель. Она была вынесена в помещение конюшен (в первом этаже, под висячим садом). В сорок втором году сверху прорвало воду, и мебель, великолепный набор: средневековье, французский классицизм — все оказалось под водой. Надо было спасать, перетащить, а как и кто? Эти сорок старушек, которые были в моем подчинении, из которых не менее трети было в больнице или стационаре? И остальные люди — это все инвалиды труда или те, кому семьдесят с лишним. А курсантов привезли из Сибири, они были еще более или менее сильные, их тут готовили на курсах младших лейтенантов. И они переволокли мебель в тот зал, где безопасно сравнительно, и тут до конца войны она стояла. Нужно было поблагодарить их. Выстроили их в зале (вот между этими колоннами), сказали им какие-то слова, поблагодарили. А потом я взял этих ребят из Сибири и повел по Эрмитажу, по пустым рамам. Это была самая удивительная экскурсия в моей жизни. И пустые рамы, оказывается, впечатляют».
…Можно представить себе, как это было — промороженные за зиму стены Эрмитажа, которые покрылись инеем сверху донизу, шаги, гулко разносившиеся по пустым залам… Прямоугольники рам — золотых, дубовых, то маленьких, то огромных, то гладких, то с вычурной резьбой, украшенных орнаментом, рамы, которых раньше не замечали и которые теперь стали самостоятельными: одни — претендуя заполнить собой пустоту, другие—подчеркивая пустоту, которую они обнимали. Эти рамы — от Пуссена, Рембрандта, Кранаха, от голландцев, французов, итальянцев — были для Губчевского обозначением существующих картин. Он неотделима видел внутри рам полотна во всех подробностях, оттенках света, красок — фигуры, лица, складки одежды, отдельные мазки. Отсутствие картин для него сейчас делало их еще нагляднее. Сила воображения, острота памяти, внутреннего зрения возрастали, возмещая пустоту. Он искупал отсутствие картин словами, жестами, интонацией, всеми средствами своей фантазии, языка, знаний. Сосредоточенно, пристально люди разглядывали пространство, заключенное в раму. Слово превращалось в линию, цвет, мазок, появлялась игра теней и воздуха. Считается, что словом нельзя передать живопись. Оно так, однако в той блокадной жизни слово воссоздавало картины, возвращало их, заставляло играть всеми красками, причем с такой яркостью, с такой изобразительной силою, что они навсегда врезались в память. Никогда после Павлу Филипповичу Губчевскому не удавалось проводить экскурсии, где люди столько бы увидели и почувствовали.

09:48 

квазар
вчерашний вечер

Днем на пляж вдруг пришли люди, и подчеркнули мне эту пристегнутость ко всему. Я сейчас чувствую себя куда более пейзажем, чем гомо мыслящим. А ведь я он. Но вода не пытается заговорить со мной, опустословить время. А они — пытаются. Считают своей. Причем каждый, с кем я мало-мальски вхожу в контакт, немедленно узнает во мне себя (неосознанно; часть пейзажа же) и с восторгом стремится продолжать общение. Не знаю, как я это делаю. Зачем-то оно мне надо. Но для этого мне нужно отщипнуть себя от...отсоединиться. Все меньше хочу выходить из этой синхронизации.

Теперь можно просто отвечать — не хочу. Просто я этого не хочу. Нет во мне нежелания, есть лишь отсутствие желания. Понимаешь?

Проспала часов 10. Ноги ходят. Доброе утро!

09:54 

квазар
21:21 

квазар
прямо сейчас, вот это, здесь
вонзить шпилькой вовсюду вовесе вовсе
и оставить
их здесь
его, швыркающего чай, свесив в тарелку нос
ее, шмыгающую тапками, с ковшом в руке
эти 21.15,
после бани
зачерпнуть и
опрокинуть это все нетронутым в себя

завтра я приду сюда вдыхать их оглушительное присутствие
среди пыли и тишины

come on over, do the twist

главная