16:43 

квазар
То есть в целом все это свидетельствует об очень глубокой личной трагедии автора. Мне кажется, это трагедия постепенного расчеловечивания, холода, страшных пространств, которые сдавливают душу.

И об этом я, конечно, говорю с глубоким состраданием, потому что для меня Пелевин был и остается очень крупным писателем. Он всегда им будет, потому что он уже написал достаточно. На фоне его последних двух романов уже и лиса — «Священная книга оборотня» — начинает казаться бесспорным шедевром. То есть в любом случае Пелевина надо читать и надо смотреть на то, что с ним происходит — и, исходя из этого, понимать, как ужасен мир, в который мы ввалились.

______
не волнение даже, а просто смотрение вдаль,
промывание взгляда смирением, будто в метель,
когда видишь в окне, там сосна или нет, не она,
а другое стоит многорукое что-то в огне
слепоты совершенной, когда обрывается мысль,
нарастает другая во весь человеческий рост,
помогая прозреть, будто кинули белую кость,
и она превращается вдруг в виноградную гроздь,
я забыл, как зовется такое сближение свойств
непохожих явлений, такое смешение средств,
чтоб увидеть в себе, как случайное и несвоё,
любование белою мглой и вживанье в неё.

04:21 

квазар
Пешком с востока стремясь на юг,
смотрю на то, как везде вокруг
пылает ясный пожар зари,
такой прекрасный, что хоть умри.

Шагаю лесом. Вдыхаю мёд.
А сверху бесом пернатый сброд
рулады мечет, ведёт хорал:
«Умри, - щебечет, - момент настал».

Бреду полями. Тону в стерне.
А поселяне вдогонку мне
бормочут нежно, смягчив акцент:
«Умри, конечно. Такой момент».

Вхожу в колхозы. Гляжу в углы.
Навстречу козы. Волы. Ослы.
И все - о смерти. Какой-то бред.
Хотите верьте, хотите нет.

Тогда чуть слышно реку им я:
«Ошибка вышла. Увы, друзья.
Ваш клич безумен. Мне с вас смешно.
Ведь я же умер. Причём давно».

Они на это молчат в ответ.
У них на это ответа нет.
И, честь отдавши (прощайте, мол),
иду я дальше. Куда и шёл.

Плетусь по пашне, что твой генсек,
с высокой башни плюя на всех.
Рассветы брезжут. Страда гудёт.
Собаки брешут. Да зуб неймёт.

Что днесь, что завтра, душа моя,
от бронтозавра до соловья -
ничто не ново в твоём аду:
в начале - Слово, потом - к суду.
Молчи, немотствуй, душа моя.
Влачи поход свой, душа моя.

03:40 

квазар
И полдень, и вокзал, и справочная – всё уместно было, кроме нас.
И очередь, и редкий дождь, и колея на Оредеж и Павловск.
Все пассажиры арии свои и роли знали, кроме нас.
Как если некий бы выдумыватель в чужую музыку вкропал нас...

К слову приплёл, вклеил в коллаж –
к буфетным кружевам и модному по радио избытку средних частот.
Дождь был уныл, день был не наш.
Но в целой жизни не было у нас важнее дня, чем тот.

Как если ни единой бы живой души вокруг, разучивали мы
подсказанные кем-то реплики среди гуденья и мельканья.
Глухие чьи-то сны, навязанные нам, озвучивали мы,
от робости не договаривая, из гордости не умолкая.

Чей-то владел нами расчёт.
Сегодня очевиднее, но не яснее нам он стал, чем тогда.
Робость прошла. Гордость пройдёт.
А реплики не делись никуда, и мы не делись никуда.

Вокзал разросся вширь, столетье обновилось, норма с неба пролилась.
Диспетчера седого с должности внучатый вытеснил наследник.
Всех пассажиров скорый подобрал и в Павловск вывез, кроме нас.
Всё в тех же недомолвках путаемся мы. И радио шумит на средних.

Тот же сквозь шум модный акын –
отсутствием фантазии не сокрушён и гордо режет правду одну.
Правде цена – медный алтын:
живой душе пока не до того, а мёртвая уже в аду.


Вдруг вспомнив один майский вечер рядом и вокруг Парка Лелуар, за стеклами автомобиля, и рыпнулось сердце, увидев слезы.
______________
текстуально:
Помню, в первый мой приезд (7 лет назад) все было божеством. Люди небожители, предметы - явные атрибуты святых, и все, к чему я прикасалась, казалось сотканным из неба. Хоть украдкой глянуть, как заваривают мате, постоять рядом с готовящимся мясом, хоть немного притвориться своей, а на деле - чужая, и все хотелось запомнить, записать, заснять, увезти, каждую пробочку, каждую фразу - вчертить в словарь, всех любить, и чтобы все - меня.
(вот же..)
Во второй раз (в мае) я более непринужденно втекла сюда, почти как к себе домой. Впрочем, в восторге непомерном, и то и дело строчила в блокнот фразы, обороты, вокабулы, шутки, жаргон. Который, как водится, потом никогда не открываю.
Хотя теперь и заваривать, и не быть распознанной стало естественным. Иные даже поговаривают, что мате у меня выходит неплохой.

Теперь же...
Ленюсь даже записывать. Оно налипает само. Мне совершенно естественно быть здесь. Не удивляет присутствие языка. Он ласково плещется повсюду. Я по-прежнему ему радуюсь.
Я дома, который можно не любить, но обожать. И непонятно мне, отчего так получилось, что я здесь без прав, я не имеюсь, не могу. Невероятно мне читать все эти статьи о необходимых документах и тп. И отчего кажется, что ко мне-то это относиться никак не может. )

03:23 

квазар
...потом пошла, толкнула платформу 130 кг, присела, потянулась..и усеченная бездна махнула хвостом, улыбаясь.

В старости девочки донашивают лицо отца.
И дело не столько в гормонах.
Гормоны - прикрытие шестеренок судьбы.
Вдруг кто не знал своего отца.
"Вот и свиделись, папа", - зеркалу девочка говорит.

21:32 

квазар
Какая ж ты долгая, господи. И все подпинывают - вертись волчком, действуй, наживай, делай, сбывайся! Неизъяснимо. Выньте, уберите, протрите. Ну или вставьте в другой разъем.

А если смерть отдалена - не укротишь,
А если слаб - то и до дна не долетишь,
Но коли помыслы чисты - сожги мосты,
И харакири высоты заслужишь ты.

Узнаешь, вправду ль так высок тот небоскреб,
Когда крупинками песок вопьется в лоб
И мысль ударится в висок, как будто стон:
"Откуда взялся здесь песок - ведь здесь бетон?!"

Клейми наркотики - но гладь не нам под стать,
Не поспешить, не опоздать, не обладать,
Так падай, падай, вверх лицом, душою вниз -
Быть может, миг перед концом длинней, чем жизнь.

15:52 

Катар

квазар
Доха. Al Mourjan Business Lounge. "Самолет на Буэнос-Айрес улетел". Сюрище. "Мэм, этот господи только что заплатил штраф в пять тысяч долларов за опоздание на рейс. Не знаю, сколько будет в Вашем случае..."
Тащусь бессонными глазами по бесконечным блестящим пространствам аэропорта. Редко я не знаю, что делать, но сейчас - не знаю. Вязко и глухо, и совсем нет уверенности, что опять пронесет.
...внезапно, скорчившись на всех своих гречко-консерво-сырах, куртко-протеинах, всхлипнула - за что мне такой дар - золотые люди, которые подхватят, подставят руки.

*****
пару дней назад: продать золото и купить протеинов - такова повестка дня.

14:55 

квазар

Ни страны, ни погоста
не хочу выбирать.
На Васильевский остров
я приду умирать.
Твой фасад темно-синий
я впотьмах не найду.
между выцветших линий
на асфальт упаду.

И душа, неустанно
поспешая во тьму,
промелькнет над мостами
в петроградском дыму,
и апрельская морось,
над затылком снежок,
и услышу я голос:
- До свиданья, дружок.

И увижу две жизни
далеко за рекой,
к равнодушной отчизне
прижимаясь щекой.
- словно девочки-сестры
из непрожитых лет,
выбегая на остров,
машут мальчику вслед.

23:24 

квазар
"Нелюбовь". Давно хотела. Редкий случай - смотрела одноканально, не отвлекаясь.

Он ненавидит не людей, а точно зафиксированную им эмоцию бесполезности всех усилий, раздолбайства, бесприютности. Кто не понимает этой эмоции, тот не жил в России в ноябре.

09:55 

квазар
Бывают дни, когда все стонет от воспоминаний и не поймешь, то ли плоть стонет, то ли душа. Осколок того года бродит у меня под кожей в дурные дни.

22:46 

квазар
Довольно ли я уже спокоен и зрел, чтобы начать этот дневник, который хочу вложить в Твои руки, — этого я не знаю. Но чувствую, моя радость останется далекой и тусклой, пока — хотя бы в виде кое-каких излившихся из сердца и откровенных записей в книжке, которая посвящена Тебе, — не станет Твоим достоянием. Приступаю, и мне хочется считать добрым знаком, что это свидетельство моей тоски[4] я начинаю заносить на бумагу в дни, на целый год отстоящие от тех, когда я с такой же тоской вышел навстречу неизвестному, еще не ведая, что Ты и есть цель, к которой я, чутко внимая, готовил себя в песнях.

Уже четырнадцать дней я живу во Флоренции.

На лунгарно Серристори[5], неподалеку от Понте делле Грацие[6], стоит дом, плоский верх которого как в своей крытой, так и в раскинувшейся под небесами части принадлежит мне. Вообще-то сама комната — всего лишь передняя, от которой идет еще и лестница, ведущая на четвертый этаж, а собственно жилье представляет собой широкую, с высоким потолком каменную террасу, однако столь роскошную, что я не только прекрасно на ней устроился, но, пожалуй, даже могу достойно принять желанного гостя. Стена моей комнаты снаружи увита желтыми, зрело благоухающими розами и маленькими желтыми цветочками, похожими на дикий шиповник; только эти вздымаются по шпалерам скромней и смиренней, парами, как ангелы Фра Фьезоле, восславляющие и воспевающие Судный день. В каменных вазах под стеной пробудились бесчисленные анютины глазки, словно следящие за событиями моих дней своими теплыми, чуткими очами. Мне бы быть таким, чтобы им не пришлось разочароваться во мне, чтобы, пусть только в самые тихие мгновения моей жизни, казаться им кем-то давным-давно породнившимся с ними, свято верующим в праздник светлой весны и в маячащий где-то далеко за ним тяжко налитой, прекрасный плод. — Но как же меркнет прелесть этой стены перед светлым великолепием трех других сторон, открывающих дали — широкие, теплые, слегка стилизованные моей близорукостью, только и умеющей различать что созвучия красок да общие очертания. Щедрые утром, в блеске сотен надежд, словно трепещущие от нетерпеливого ожидания; щедрые в полдень, сытые, отяжелевшие от полученных даров; исполненные простой ясности и святого величия на исходе дня. А потом наступает миг, когда воздух становится подобен голубой стали, об которую затачиваются до остроты контуры вещей. Башни, кажется, изящнее вздымаются из волнующегося моря куполов, а зубцы Дворца Синьории словно стынут в своем застарелом упрямстве. И вот тишина накрывается звездами, а мягкий свет кротко, с робкой нежностью изливает на все кругом покой. Большое молчание, словно высокий поток, льется по улочкам и площадям, и после короткой борьбы все тонет в нем; не спит теперь только один разговор — медлительная смена гаснущих вопросов и темных ответов, сам себе отвечающий, широкий шелест: Арно и Ночь. Тоска в это время острее всего; а когда потом далеко внизу кто-то грезит на мандолине грустной песней, совсем забываешь о том, что это человек; кажется, будто что-то приходит прямо из этой широкой дали, в своем страстном и странном блаженстве не умеющей молчать. Эта песнь — словно одинокая женщина, что в глубокой ночи выкликает имя далекого возлюбленного, пытаясь втиснуть в одно узкое, бедное слово всю нежность, весь жар и все сокровища глубин своей души.

22:41 

квазар
Из обжитого снегом края

как далёко я сослан в весну;

как робею, входя в страну,

и с сомненьем руку одну

сиянью ее подставляя.

Но, приняв этот свет, я хочу

соткать его туже —

тихо краски его разверну же

и с улыбкой эту парчу

дам Тебе неуклюже.

Я могу лишь смотреть в молчании…

А владел я когда-то словом.

И блаженство дарит заранее

каждый час в этом синем сиянии,

убаюкать меня готовом.

Как передам Тебе дни и

ночи в келье моей?

Все желанья — немые,

и на картинах святые

с меня не сводят очей.

21:51 

квазар
Я уже так стар,
Умерло столько людей, которых я обидел,
И я не могу их встретить
И попросить прощенья.
Я могу сделать только одно –
Встать на колени перед первым попавшимся нищим
И облобызать ему руку.
Нет, добрым я не был,
Я мог бы быть много лучше.
Должно быть, я слеплен из глины,
Которую плохо размяли.
У стольких людей мне надо просить прощения!
Но все они умерли.
У кого же просить мне прощения?
У этого нищего?
Неужели в Испании,
Да и во всём мире,
Не остался хотя бы один человек,
Который мог бы простить меня!
Память моя понемногу уходит,
Я забываю слова,
Я не могу их припомнить,
Я их теряю, теряю, теряю...
Но я хочу, чтобы последнее слово –
Самое клейкое, самое стойкое слово,
Которое вспомнится мне перед смертью, –
Было "простите".

20:55 

квазар
Когда-то можно было быть непосредственным, живым нервом, участником-ситуации-впервые, а не так, как будто бы ты в который раз все это вспоминаешь, и ну как тут всерьез, ну как тут навзрыд, ну как тут брызгами..плыву бревном наскозь - и только.

Сегодня пространство исказилось, а я вспомнила вдруг эти твои периодические игры сосудов, воздействие их на прием и последующую передачу ощущений мне. Нет, ни с кем мне не было так интересно. Круто: теперь, спустя лет 8, мне оно тоже доступно. И жизненный опыт тут ни при чем )
На низком давлении и низком сахаре, без углеводов и на больших оборотах никакие наркотики не нужны: видимое вдруг сползает набекрень, пол скользит из-под пяток, пространство гнется, сгущаясь коридором, через который нужно пронести легонько свое тело, чтобы вернуться туда, откуда шла.

Циркачка в черно-золотом трико,-
Лети сквозь мир так дико, так легко,
Так высоко, с таким весельем дерзким,
Так издевательски не по-людски,
Что самообладанием тоски
Тебе делиться в самом деле не с кем!


"На сколько лет Вы себя ощущаете?"
Ясен вопрос, ясна "система координат", ясно, чего от меня ждут. Но протестую. Лет ли? Чьих лет? Когда ощущаю? Где эталон?
(Поясню, а то ведь многие, кажется, видят в этом позу, а не суть проблемы. А кудряшек всех этих не ловят. Вот, допустим, у меня хороший день (хорошее самочувствие), ответить - "на 20"? Ну так я в свои 20 чувствовала себя на 120. Чьи 120? Воображаемые. Ответить "на 3000" - ну бывает, но это тоже с потолка и, в целом, вранье, поскольку не опробовано. Или сказать "иногда на пять лет" - так в пять я не помню себя ребенком, а помню печальным, одиноким и ревнивым чудовищем. Вот и выходит, что такой "простой вопрос, неужели нельзя просто по-человечески ответить" - выходит, нельзя.
Понятно, что совсем неважным проще наврать, присев с ними мельком на их ветку. Чтобы отделаться. Но важным врать не хочется. Но и забирать их к себе, в ветвящиеся тропки - никак.)

Язык играет со мной злую шутку, еще дальше разводя с оппонентами.
Говорить не хочется. Пошел который век созидательной тишины и благости. Осознанности.
Еще бы вернуться домой - туда, где сосны, сопки, вода и небо.

Уже какое-то время имею в день часов 5-6 физических нагрузок подряд, разной степени интенсивности. Кажется, в предыдущем предложении с порядком слов и их употреблением не очень получилось.)
Когда предстааляю, что вот мне придется сесть за стол на много часов - хоть стреляйся, не представляю именно физически.

Меня все время спрашивают: «Как заставить детей читать?» А зачем заставлять детей читать? Зачем бегать с ведром икры и кричать «Попробуй ложечку?» Нам больше достанется. Чтение — это дело небольшого числа людей. Когда духовность ставится на поток — спасите меня от этой духовности!


Для меня одной из главных проблем сериала является его цель. Цель Соррентино попытка вернуть обывателю Бога и Бога обывателю. И вот здесь встает главный вопрос: а нужен ли он Ему? Это все равно, что вы видите огромный загаженный зал, где только что огромное количество зрителей, плюясь попкорном, смотрело шедевр, возникает вопрос: а надо ли было их туда пускать? Обыватель, обращенный к Богу, запачкает Его своими грязными руками. Не следует ли, в таком случае, религию оставить узкому кругу посвященных? Поэтому я с тоской думаю, что сериал Соррентино внушил людям неверную идею: что спорить о Господе — это их единственное достойное занятие. Но им нужно говорить о сетевом маркетинге, об отпуске, обмениваться селфи, а не о Боге. Обыватель для Бога существо враждебное. Поэтому иногда я всей душой за высказывания нашего Ленни: спрятаться, стать орденом меченосцев, никому не показываться. А если мы на этом потеряем в деньгах, зато сильно выиграем в удовольствии.

22:55 

квазар
13:33 

квазар
"Выбор Софи" - какой душный фильм

12:12 

квазар
Так дальше нельзя. Он отравляет жизнь честным людям. Еще, пожалуй, в конце месяца съедет -- целый, неразобранный, гордо отворотив нос. Мало того, что он двигается и дышит не как все,-- нам никак не удается схватить разницу, нащупать ушко, за которое можно было бы его вытянуть. Ненавистно все то, что нельзя тронуть, взвесить, сосчитать.

11:56 

квазар
- Кем Вы хотели стать когда были маленьким?
- Я хотел стать ребенком

11:00 

привет Москва

квазар
Даже сам создатель вселенной не ведал, что скажет сейчас человек.

Спустя минут десять молчания, чистого и естественного, вроде бы совсем не сгущенного, в котором не надувались, лопаясь, пузыри незаданных вопросов, не плавали ожидания беседы, дежурных вопросов и комментариев, во мне зародилось любопытство. Я еще немного ощупала это молчание и на двадцатой минуте расслабилась и принялась улыбаться. Дождь хлестал и резал, шоссе ломалось и гнулось, мы плыли над ним высоко.
Да, любопытство пробуждается когда со мной не пытаются заговорить.

"Вы что, даже не посмотрели на номер машины, когда садились? Вы находитесь на территории иностранного государства". Это мы уже въехали в Псков. "А какого, можно узнать?"..

"Если что, я в Орел еду". И в мозгу молнией мелькнуло - так ли мне надо завтра в Москву, может, снова обогнуть?..

20:45 

квазар
Два дня восстановления. Подобные состояния всегда приходится оплачивать собой же, они всегда взаймы.
На второй день будто бы выдавили весь наполнитель, ватная голова и обездвиженное тулово. На третий потихоньку, но полезли претензии со стороны лап. И только сегодня решилась еще на пятнашечку. Легко.
Бегу и бросаю в себя все, что вижу, слышу, вдыхаю. Завтра не будет.
Прибежала: 75\50. Смеюсь: я лягушка. Деды волнуются и обзывают неземным и ледяным человеком.
Улыбаюсь тебе. Даже если мы больше не увидимся, я всегда буду тебе улыбаться. Кажется, я нашла подходящую форму контакта. Вот так.
Спасибо Thomas Dybdahl за сегодняшнее удовольствие у озера.

13:48 

квазар
-- Какие легкие, -- удивилась она, беря часы в руку. Она наклонилась к моей груди, как тогда, и я почувствовал ее прерывистое жаркое дыхание. Она явно чего-то ждала от меня, продлевая эту паузу, а я смотрел на ее пылающую щеку и завиток волос рядом с ухом, не в силах не то чтобы поцеловать ее, а даже дотронуться. Бесконечная жалость охватила меня -- жалость ко всей ее предстоящей жизни, к любовным страданиям, к мукам, с которыми она будет рожать детей; жалость к ее старости и далекой смерти.
-- Пойдем? -- спросил я, поднимаясь.
-- Пойдем, -- тряхнула она головой.
И все. И никакого леса, пахнущего дыней, никакой кукушки, обещающей нам годы счастья. Ничего этого не было в этом пространстве, потому что я знал и чувствовал слишком много для своих номинальных шестнадцати лет.
Клянусь, я любил ее по-прежнему, но между нами лежала пропасть моего опыта, которую было не перескочить. Чувство, испытанное мною, скорее было похоже на то, что я испытал в Тюмени, встретившись с Дашей.
И вот тут я окончательно понял, что первая любовь бывает один раз, сколько бы ни прыгать по пространствам.

come on over, do the twist

главная